Для чего нужна критика дискурса
В современную эпоху (она же «поздний модерн») дискурс стал, «возможно, основным средством социального контроля и власти» [Fairclough 1989: 3]. Исходя из этого положения, критический дискурс-анализ (КДА) Нормана Фэйрклафа предлагает «сосредоточиться на социальной проблеме, имеющей семиотический аспект» [Fairclough 2001: 125]. Речь идет, прежде всего, о выявлении идеологических эффектов дискурса, посредством которых производятся и воспроизводятся отношения неравенства между классами, нациями, полами и т.д. [Fairclough, Wodak 1997: 259]. КДА выступает с позиции угнетенных групп и на их стороне.
Дискурсы для Фэйрклафа — это социальные пространства, в которых одновременно происходит познание мира через его репрезентацию и социальное взаимодействие [Fairclough 1995: 6].
«Мое использование термина «критический» (и связанного с ним термина «критика»), — пишет он, — связано, с одной стороны, с приверженностью диалектической теории и методу, «которые схватывают вещи… по существу, в их взаимосвязи, в их сцеплении, в их движении, в их возникновении и прекращении существования» [Engels 1976: 27], а с другой стороны, с мнением о том, что в вопросах химии взаимосвязи причинно-следственные цепочки могут быть искажены до неузнаваемости» [Fairclough 1995: 36].
Как утверждает Фэйрклаф, «в человеческих делах взаимосвязи и цепочки причин и следствий могут быть искажены до неузнаваемости. Следовательно, «критика», по сути, делает видимой взаимосвязь вещей» [Fairclough 1985: 747].
Развивая одиннадцатый тезис о Фейербахе Карла Маркса («Философы лишь различным образом объясняли мир, но дело заключается в том, чтобы изменить его» [Маркс, Энгельс 1955: 4]), Фэйрклаф пишет, что критическая социальная наука отличается от других социальных наук тем, что она направлена не только на описание обществ, систем (например, политических систем), институтов и организаций, но также и на оценку того, как изменить их к лучшему [Fairclough, Fairclough 2012]. В этом, по словам Гюнтера Кресса, и заключается задача критических дискурс-исследований — анализируя тексты, «помогать достижению более справедливого общественного устройства» [Kress 1996: 15].
Соответственно суть критического социального анализа Фэйрклаф видит в трех моментах: внимании к системе общественных ограничений, которые увеличивают человеческие страдания; историческом объяснении генезиса этих ограничений; выявлении возможностей преобразования действительности для уменьшения человеческих страданий.
«Я придерживаюсь (марксистской) точки зрения, что изменение мира к лучшему зависит от способности объяснить, как он стал таким, какой он есть. Одно дело критиковать язык и обычаи людей на том основании, что они расистские, но другое дело объяснять, почему и как расизм возникает или становится опасным среди определенных людей при определенных обстоятельствах» [Fairclough 2013: 10].
Чтобы изменить нечто к лучшему, это нечто нужно истинно познать. Фэйрклаф утверждает, что КДА не может оставаться безразличным к вопросу истины, суждения о которой являются необходимой частью общественной жизни.
«Интеллектуалы не должны стесняться выносить суждения об истине […], — пишет он. — Впадать в беспомощный релятивизм, сталкиваясь с такими проблемами, как военные преступления в бывшей Югославии, которые требуют суждений об истинности и ложности, на мой взгляд, является серьезным этическим провалом, какие бы теоретические доводы ни использовались для его рационализации» [Fairclough 1995: 10].
Так, имплицитно обращаясь к гегелевскому единству идеи познания (объяснения действительности) и идеи добра (преобразования действительности к лучшему) [Гегель 2019], Фйэрклаф вводит в дискурс-анализ две формы критики: объяснительную (задача — объяснить, почему дискурс таков, каков он есть) и нормативную (задача — выявить в существующем дискурсе неравные отношения, которые наносят вред общественному благополучию) [Fairclough, Fairclough 2012: 79]. Синтезируя объяснительную и нормативную критику неравных общественных отношений, Фэйрклаф предлагает искать способы, чтобы их изменить.
Отношения между людьми, а не между знаками в тексте
Критика дискурса направлена на выявление манипуляции, намеренного обмана, который мешает адекватной оценке аргументов и натурализирует идеи определенных социальных групп как всеобщие [Fairclough, Fairclough 2012: 95–98]. Она требует анализа текста, а точнее — синтеза анализа непосредственно текста; анализа дискурсивных практик генезиса, распространения и потребления текста; анализа социокультурных структур, в которых рождается, распространяется и потребляется текст [Chouliaraki, Fairclough 1999; Fairclough 1998].
Критика сводится к четырем основным этапам [Fairclough 2013: 13–15]:
1. Поиск социальной несправедливости (нищета, неравенство, расизм и т.д.) в ее семиотическом выражении. Здесь нужно, во-первых, выбрать тему исследования, которая связана с социальной несправедливостью или указывает на нее и к которой можно подойти междисциплинарным образом, уделяя особое внимание диалектическим отношениям между семиотическими и материальными моментами. Во-вторых, следует определить объекты исследования — единицы дискурса, которые формируют соответствующий дискурс-строй.
2. Выявление препятствий на пути устранения социальной несправедливости. В рамках КДА, препятствия — это тексты, наполненные соответствующими единицами дискурса, которые должны быть рассмотрены в диалектической взаимосвязи с материальными моментами (экономическим и политическим контекстом). Что касается непосредственно текста, Фэйрклаф предлагает анализировать его «внешние связи» (междискурсивный анализ) — связи с социальными практиками и социальными структурами, а также связи текста с другими текстами (интертекстуальность) и «внутренние» связи (языковой анализ) — семантику, грамматику, лексику, синтагматические и парадигматические отношения, интонации и ритм (в устной речи) и т.д. [Fairclough 2003: 36].
3. Итак, сначала проводится анализ связи между текстом и несемиотическим общественным бытием, затем — анализ самого выбранного текста (интердискурсивный и лингвистический/семиотический) и в конце — анализ воздействия текста на его рецепиента. Семиотический анализ здесь нужно понимать как поиск «точки входа» в диалектический (материально-семиотический) объект исследования.
4. Выяснение, присуща ли рассматриваемая социальная несправедливость рассматриваемому социальному строю, можно ли ее устранить внутри него или только изменив его. «Этот этап также связан с вопросами идеологии: дискурс идеологичен в той мере, в какой он способствует поддержанию определенных отношений власти и доминирования» [Fairclough 2013: 15].
5. Определение возможных путей преодоления социальной несправедливости в рамках существующего социального строя, если это возможно. Речь идет прежде всего о разработке семиотической «точки входа» в способы преодоления, т.е. разработке дискурса, который оспаривал бы господствующие стратегии в пользу альтернатив.
Семиотический фокус исследований часто приводит к тому, что КДА отождествляют с критической лингвистикой, но это неверно. Критическая лингвистика, по словам Майкла Халлидея, изучает то, «как работает язык» [Halliday 2002: 16], тогда как для КДА важно, как «работает» несправедливость и неравенство в обществе. Тот факт, что дискурсивный аналитик «проникает» в общественную несправедливость через тексты, не меняет сути дела.
Для того чтобы исследовать, например, фашизм через дискурс, нужно изучить фашизм, а затем смотреть, как он проявляется в высказываниях фашистов. Лингвистика может многое сказать о дискурсе фашизма, например, о том, чем фашистский дискурс отличается от дискурса либерального или коммунистического, какие типичные слова в нем используются, какие слова регулярно встречаются вместе в словосочетаниях, какие значения в них закодированы, но вряд ли она способна ответить на вопрос, стоит ли конкретному человеку бояться фашистов, учитывая его национальность или политические предпочтения. В конце концов это просто не задача лингвистики. «Сила, как говорится, исходит из ствола оружия, но поскольку оружие редко стреляет само по себе, анализ ствола оружия или ударно-спускового механизма не поможет нам решить, как интерпретировать конкретное применение оружия или угрозу его применения и реагировать на это» [Jones 2007: 343]. Питер Джонс имеет в виду, что ни подсчет количества погибших с обеих сторон конфликта, ни знание о том, кто произвел первый выстрел, ни выяснение того, сколько осталось неиспользованных боеприпасов и каково устройство примененного в бою оружия, не поможет разобраться с вопросом о справедливости изучаемой войны и о том, на чьей стороне мы должны быть. Как смысл хождения (а уж тем более передвижения конкретного человека из одной конкретной точки в другую конкретную точку в конкретных обстоятельствах) невозможно понять, изучив структуру ног — количество и расположение костей, мышц и суставов, так и смысл дискурса невозможно понять, изучив структуру текста, в котором он репрезентован.
Лингвист, изучающий дискурс фашизма, будет иметь дело со словами, а человек, живущий в фашистском обществе и столкнувшийся с ненавистническими высказываниями в свой адрес — с фашистами. И вряд ли последнему чем-то поможет знание о том, сколько раз в публичном доносе против него встречается слово «раса» и означает ли оно «расу» в строго антропологическом смысле или просто в смысле какой-то инаковости. То есть, когда фашист называет кого-то, например, евреем или коммунистом, лингвист думает о национальности и политических убеждениях, а тот, кого так называют, о том, что его сейчас убьют. Для лингвиста наличие в тексте слов «раса», «нация» и «кровь» интерпретируется как «связующий эффект» [Halliday 2002], который может что-то сказать о принадлежности текста к тому или иному политическому течению, в данном случае — фашизму. Но для лингвистики безразлично, реально ли кровь определяет национальность и следует ли из этого, что не соответствующее представлению о «чистоте крови» население будет уничтожено.
В то же время критический дискурс-аналитик рассматривает тот же самый текст с точки зрения судьбы этих «второсортных» людей, разбираясь, что их может ждать и каким образом они могут спастись (не как «работает» язык фашизма, а как «работает» фашизм в языке). Это разные задачи. Отношения между людьми, а не между знаками в тексте, — вот что интересует критического дискурс-аналитика.
Моральная и политическая позиция
Как верно подметил Фил Грэм [Graham 2018а: 107, Graham 2018b: 201–202], КДА часто и часто небезосновательно обвиняют в ненаучном морализаторстве, поэтому, что для дискурс-аналитика есть социальная справедливость, равноправие, демократия и все остальное, за что он выступает, согласно базовым задачам дисциплины, требует строгого определения. В то же время КДА — это слабо взаимосвязанный набор различных подходов, и это сильно усложняет задачу.
О проблеме невнятности социально-политической теории, от которой отталкиваются критические дискурс-аналитики, Норман Фэйрклаф (в соавторстве с Изабеллой Фэйрклаф) написал и в статье 2018 года, во многом подводящей итоги и переосмысливающей всю его предыдущую деятельность [Fairclough, Fairclough 2018]. Проблема, по мнению Н. Фэйрклафа, возникла из-за того, что многие западные левые (а КДА всегда занимались именно левые исследователи — «Маркса следует считать отцом-основателем критических исследований медиа и коммуникации» [Fuchs 2010: 34]) отбросили характерные для своего направления исследований классовые вопросы и погрузились в интересующие лишь «прогрессивных» городских либералов [ibery 2020] проблемы «идентичности», гипертрофированной политкорректности и того, что называется идеологией «воукизма».
В начале 90-х М. Халлидей писал, что сдвиг интереса с классовых вопросов на вопросы «идентичности» связан с тем, что существующему общественному порядку никак не угрожает борьба с гендерной и расовой дискриминацией, «но выявлять классовость недопустимо, особенно в объективном лингвистическом анализе… потому что капиталистическое общество не могло бы существовать без дискриминации между классами» [Halliday 1990:17].
То же самое говорит Нэнси Фрейзер, которая четко различает теорию «идентичности» (где ключевым является «признание» мультикультурных особенностей, когда каждый видит другого как равного, но отдельного) и классовую теорию (где ключевым является производство и распределение материальных ресурсов и каждый может почувствовать единство со своим классом, при том что классы не равны) [Fraser, Honneth 2003; Fraser 2008]. Причем, по ее мнению, и это мнение полностью совпадает с позицией Фэйрклафа, именно чрезмерное внимание к «идентичности», которое отвлекло внимание от классовых вопросов, помогло неолиберализму стать доминирующей идеологией.
Дэвид Блок справедливо замечает, что социальный класс — это феномен, присущий неравенству при капитализме, и отсутствие уважения к культурным различиям есть не причина неравенства, а лишь следствие объективных причин неравного экономического положения разных групп населения [Block 2015: 10]. В конце концов, как отметил Эндрю Сэйер, бедные и дискриминированные хотели бы уничтожить бедность и дискриминацию, а не получить «признание» и «уважение» своей бедности и дискриминированного положения со стороны представителей более обеспеченных слоев населения [Sayer 2005].
В социогуманитарной сфере много лет говорят о том, что классовая теория «устарела» [Beck 1992, 2002, 2013; Castells 1996; Touraine 2007], а Крейг Брэндист добавляет, что с конца 1960-х, когда в западной гуманитарной науке доминирующими стали структуралистский, а затем постструктуралистский подходы к языку, иные подходы выставлялись не только как «устаревшие», но и как «тоталитарные» и «сталинистские» [Brandist 2011: 1]. Однако, как говорит Дэвид Блок, «гибель социального класса была сильно преувеличена» [Block 2015: 1]. В том же конце 60-х Уильям Лабов выяснил, что ряд речевых особенностей обусловлен классовым положением человека [Labov 1966]. С 1990-х, а особенно с 2000-х годов интерес к вопросу только растет, причем и в социологии, и в лингвистике, и в культурологической сфере [Norris 1990; Eagleton 2004; Ives 2004, 2005; Brandist 2015, Jones 2018].
Мэчин и Ричардсон в специальном выпуске журнала Critical Discourse Studies «Класс и дискурс» отметили, что в 80-е, когда появился КДА, классовая теория на Западе проигрывала постмодернизму, заявившему о миллионе разнообразных идентичностей [Machin, Richardson 2008a], но сами высказались в пользу подхода, который видел бы за дискурсом материальные контексты [Machin, Richardson 2008b: 284]. Бен Рэмптон [Rampton 2003, 2006, 2010] и Джеймс Коллинз [Collins 2006] исходили из того, что экономические классы — это основополагающая единица социальной структуры, которая не исчезает от того, что ее не признают. Клаудия Орту писала, что «классовая борьба ведется посредством дискурса» [Ortu 2008: 289].
Джон Ричардсон еще более конкретен, он говорит, что его цель как дискурс-исследователя состоит не только в анализе дискурса как одного из институтов неравенства и дискриминации, но и в том, чтобы анализ был произведен с точки зрения и в интересах эксплуатируемого в капитализме рабочего класса и бедняков, тем самым занимал бы «открытую моральную и политическую позицию в отношении анализируемой социальной проблемы» [Richardson 2007: 2].
Фелан и Дальберг посчитали необходимым «пересмотреть взаимосвязь между теорией дискурса и политической экономией» [Phelan, Dahlberg 2014b: 255], а в 2014 году Фэйрклаф в переиздании своей классической работы «Язык и власть» написал, что в КДА «дискурс рассматривается как ставка в социальной борьбе, а также как место социальной борьбы, а социальная борьба рассматривается как включающая классовую борьбу» [Fairclough 2014: 2]. Естественно, этими фамилиями и работами интерес к проблематике не ограничивается.
Кроме того, если «метод Маркса и методы КДА являются идентичными» [Fairclough, Graham 2002: 201], то нет иной возможности, кроме как зафиксировать, что рассматривать социальные классы как «дискурсивные конструкты», но не как объективно существующие в зависимости от разного экономического положения (и вне зависимости от субъективных представлений о себе) группы населения, «по сути, означает отрицать капиталистический характер современного общества» [Jones 2018: 11]. А такое отрицание ставит под сомнение всю дискурсивную теорию как таковую.
Вывод. Новые общественные процессы требуют новых подходов
У классовой эксплуатации определенно есть своя коммуникационная организация и именно на это (в противовес дискурсу «идентичности») Фэйрклаф призывает обратить внимание в своих поздних работах. Кроме того, в интервью 2020 года [Fairclough 2020] он дистанцируется и от общепринятого сейчас взгляда западных левых (а точнее леволибералов) на популизм как на угрозу, с которой нужно непременно бороться. Он говорит, что перегибы политики «идентичности» вызвали естественную реакцию рабочего класса, желающего сохранить национальную самобытность, уважение к истории, патриотизм и традиционные семейные ценности. И в такой ситуации критикуемые КДА правые популисты вдруг начинают, пусть только на словах, выражать чаяния «брошенных» бывшими левыми, а ныне леволибералами, рабочих, для которых разумные формы национального консерватизма никогда не были пустым местом.
В сборнике, посвященном классической работе Фэйрклафа «Язык и власть», Изабелла Фэйрклаф называет катастрофой представление о меньшинствах как об априорных жертвах, независимо от материального положения конкретных лиц, и говорит, что политика, которая стремится прославить разнообразные идентичности без выяснения, добродетельны ли они, не имеет ничего общего с борьбой за преодоление предрассудков и дискриминации [Fairclough 2022]. Объявление оппонентов «расистами» и «ксенофобами» только лишь на основании их несогласия с политикой «идентичности», по мнению Фэйрклафа, может привести не только к прекращению всяческих дебатов, но и к криминализации альтернативных мнений, т. е. к противоположности тому, за что выступает КДА [Fairclough, Fairclough 2018: 183].
«Если бы люди, занимающиеся критическими социальными науками, придерживались только либеральных взглядов на добро и зло, как это сейчас делают многие в КДА, — говорит он в интервью 2020 года, — они бы впали в пристрастную политическую пропаганду, от которой я предостерегал» [Fairclough 2020: 119].
Фэйрклаф призывает провести четкую грань между КДА и политическим активизмом [Fairclough 2020: 117]. Грань эта понятна: критика должна основываться на прозрачном методе, связанном с глубоко проработанной социальной теорией, а не на субъективных ценностных концепциях, позволяющих с легкостью навешивать ярлыки. Поэтому КДА — это еще и «метод изучения социальных изменений» [Fairclough 1989: 26], т.е. метод не только анализа текста, но и анализа взаимосвязи между текстами и общественными процессами.
Мейнстримная для Запада неолиберальная теория «идентичностей» и связанное с ней общественно-политическое движение «воукизма», которые берут свое начало в т. н. культурном марксизме, более не отвечают задачам борьбы с несправедливостью, неравенством и дискриминацией. Происходящие в эпоху «позднего модерна» социальные изменения требуют иных подходов к КДА, о которых уже не один год говорят Норман Фэйрклаф и другие крупные исследователи.
__________________________
Список литературы:
Beck U. Risk society: Towards a new modernity. London, UK: Sage, 1992.
Beck U. Why “class” is too soft a category to capture the explosiveness of social inequality at the beginning of the twenty-first century // British Journal of Sociology. — 2013. — № 64. — Рр. 63-74.
Beck U., Beck-Gernsheim E. Individualization: Institutionalized individualism and its social and political consequences. London, UK: Sage, 2002.
Block D. Social Class in Applied Linguistics // Annual Review of Applied Linguistics. — 2015. — № 35. — Рp. 1-19.
Brandist C. Introduction / Brandist C., Chown K. (Eds.) // Politics and the Theory of Language in the USSR 1917-1938. The Birth of Sociological Linguistics. London: Anthi Press, 2011.
Brandist C. The Dimensions of Hegiony. Language, Culture and Politics in Revolutionary Russia. Leiden: Brill, 2015.
Castells M. The rise of the network society. Oxford: Blackwell Publishers Ltd, 1996.
Chouliaraki L., Fairclough N. Discourse in Late Modernity: Rethinking Critical Discourse Analysis. Edinburgh: Edinburgh University Press, 1999.
Collins J. Where’s class in second language learning? Working Papers in Urban Language & Literacies, 41. London, UK: King’s College, 2006.
Eagleton T. After Theory. London: Penguin Books, 2004.
ibery P. Despised. Why the Modern Left Loathes the Working Class. Cambridge: Polity Press, 2020.
Engels F. Anti-Diihring. Peking: Foreign Languages Press, 1976.
Fairclough I. Does CDA’s ‘critical’ viewpoint have to be left-wing? In book: Language and Power. Essays in honour of Norman Fairclough (pp.263-291). Amazon, 2022.
Fairclough I., Fairclough N. Political Discourse Analysis. A method for advanced students. London: Routledge, 2012.
Fairclough N. (with Scholtz R.). Critical discourse analysis as dialectical reasoning // Mots. Les Langages du Politique. — 2020. — № 122. — Рр. 113-123.
Fairclough N. Analysing Discourse: Textual Analysis for Social Research. London: Routledge, 2003.
Fairclough N. Critical and descriptive goals in discourse analysis // Journal of Pragmatics. — 1985. — № 9. — Рр. 739-63.
Fairclough N. Critical Discourse / Wodak R., Meyer M. (Eds.) // Analysis as a method in social scientific research, 2001.
Fairclough N. Critical discourse analysis / Gee J. P., Handford M. (Eds.) // The Routledge handbook of discourse analysis. London: Routledge, 2013.
Fairclough N. Critical discourse analysis: the critical study of language. London: Longman, 1995.
Fairclough N. Language and power (3rd ed.). London: Routledge, 2014.
Fairclough N. Language and Power. London: Longman, 1989.
Fairclough N. Political Discourse in the Media: An Analytical Framework / Bell A., Garret P. (Eds.) // Approaches to Media Discourse. London: Blackwell, 1998.
Fairclough N., Fairclough I. A procedural approach to ethical critique in CDA // Critical Discourse Studies. Special Issue: Ethics in Critical Discourse Studies. — 2018. — № 15 (2). — Рр. 169-185.
Fairclough N., Graham P. Marx as a Critical Discourse Analyst: The genesis of a critical method and its relevance to the critique of global capital // Sociolinguistic Studies. — 2002. — № 3(1). — Рр. 185-229.
Fairclough N., Wodak R. Critical Discourse Analysis / van Dijk T. (Ed.) // Introduction to Discourse Analysis: Discourse as Social Interaction. Newbury Park: Sage, 1997.
Fraser N., Honneth A. Redistribution or recognition? A political-philosophical exchange. London, UK: Verso, 2003.
Fuchs C. Grounding critical communication studies: an inquiry into the communication theory of Karl Мarx // J. Commun. Inq. — 2010. — № 34 (1). — Рр. 15–41.
Graham P. Ethics in Critical Discourse Analysis // Critical Discourse Studies. Special Issue: Ethics in Critical Discourse Studies. — 2018b. — № 15 (2). — Рр. 186-203.
Graham P. Introduction // Critical Discourse Studies. Special Issue: Ethics in Critical Discourse Studies. — 2018а. — № 15 (2). — Рр. 107-110.
Halliday M. New ways of meaning: A challenge to applied linguistics // Journal of Applied Linguistics. — 1990. — № 6. — Рр. 7–36.
Halliday M.A.K. Linguistic studies of text and discourse / Halliday M.A.K., Webster J. (Eds.) // The Collected Works, vol. 2. London: Continuum, 2002.
Ives P. Gramsci’s Politics of Language. Engaging the Bakhtin Circle and the Frankfurt School. Toronto: University of Toronto Press, 2004.
Ives P. Language, agency and hegiony: a Gramscian response to Post-Marxism // Crit. Rev. Int. Soc. Polit. Philos. — 2005. — № 8 (4). — Рр. 455–468.
Jones P. E. Why there is no such thing as ‘‘critical discourse analysis’’ // Language & Communication. — 2007. —№ 27. — Рр. 337–368.
Jones P.E. Karl Marx and the language sciences – critical encounters: introduction to the special issue // Language Sciences, 2018.
Kress G. Representational resources and the production of subjectivity: questions for the theoretical development of Critical Discourse Analysis in a multicultural society in Texts and practices / Caldas-Coulthard C. R., Coulthard M. (Еds.) // Readings in Critical Discourse Analysis. London: Routledge, 1996.
Labov W. The social stratification of English in New York City, Washington, DC: Center for Applied Linguistics, 1966.
Machin D., Richardson J. E. Renewing an acadiic interest in structural inequalities // Critical Discourse Studies. — 2008b. — № 5. — Рр. 281–287.
Machin D., Richardson J. E. Renewing an acadiic interest in structural inequalities. Special issue // Critical Discourse Studies. — 2008a. — № 5(4). — Рр. 281–287.
Norris C. What’s Wrong with Postmodernism. Critical Theory and the Ends of Philosophy. New York: Harvester Wheatsheaf, 1990.
Ortu C. The denial of class struggle by British governments in their anti-union discourse (1978–2007) // Critical Discourse Studies. — 2008. — № 5. — Рр. 289–301.
Phelan S., Dahlberg L. Introduction: Post-Marxist discourse theory and critical political economy // Critical Discourse Studies. — 2014b. — № 11. — Рр. 255–256.
Rampton B. Hegiony, social class and stylization // Pragmatics. — 2003. — № 13. — Рр. 49–84.
Rampton B. Language in late modernity: Interaction in an urban school. UK: Cambridge, 2006.
Rampton B. Social class and sociolinguistics // Applied Linguistics Review. — 2010. — № 1. — Рр. 1–21.
Richardson J. E. Analysing newspapers: An approach from critical discourse analysis. Basingstoke: Palgrave, 2007.
Sayer A. The moral significance of class. Cambridge, UK: Cambridge University Press, 2005.
Touraine A. A new paradigm for understanding today’s world. Cambridge, UK: Polity, 2007.
Гегель Г.В.Ф. Наука логики. М.: АСТ, 2019. 912 с.
Маркс К., Энгельс Ф. Немецкая идеология. – Соч., т. 3. М.: Государственное издательство политической литературы, 1955. 629 с.
__________________